«Наша статистика тотально ненадежна…»

Опубликовано: 08 Февраль 2017. Автор: Виталий Казимирович

Из интервью с научным сотрудником  Европейского университета в Санкт-Петербурге социологом  Кириллом Титаевым.

— Экономический кризис оказался тяжелым с социальной точки зрения: население беднеет, основной настрой людей — апатия. Ухудшение атмосферы в обществе как-то повлияло на уровень преступности в России?

— Криминологическая ситуация в стране действительно меняется, но увидеть  эти  изменения очень сложно. Дело в том, что российская правоохранительная статистика устроена таким образом, что она полностью манипулируема.

Пришел новый руководитель — поднял преступность, уронил раскрываемость и объяснил это тем, что на самом деле так было еще до него. А потом для успешной отчетности ему достаточно чуть поднимать раскрываемость и ронять преступность, пока эти кривые не сойдутся.

— Подобная практика наблюдается более или менее в любом регионе?

— Не только в регионах — есть и централизованные манипуляции. Можно увидеть быстрый рост или снижение числа преступлений по тем направлениям, по которым есть политический заказ. Например,  в борьбе с педофилией. Вдруг количество преступлений по этой статье взлетает. Значит ли это, что у нас раньше не было насилия над детьми? Нет, просто изменилась политика регистрации и квалификации таких преступлений.

Например, если в регионе идет кампания по снижению числа сексуальных преступлений, то вместо изнасилования могут быть зафиксированы телесные повреждения. Здесь главную роль играют легальные ограничения, сложившаяся практика и конкретные интересы

властей. Наша статистика тотально ненадежна, и это очень большая проблема.

— В прошлом году число выявленных МВД взяток в особо крупном размере выросло в 2,5 раза, а средний размер взятки с 2014 года увеличился в 6 раз. Это официальные данные. Здесь тоже прослеживается политический заказ?

— Это реальное изменение политики МВД, причем скорее позитивное. Коррупционные преступления — это преступления с высокой латентностью: как правило, ни один из участников не заинтересован в том, чтобы факт дачи взятки стал публичным, так как коррупционное взаимодействие обычно является взаимовыгодным.

Предпоследняя антикоррупционная кампания была сосредоточена на учителях, врачах и преподавателях — люди получали судимость за сбор 2 тысяч рублей в детском саду. 3—4 года назад этот факт стал публичным, и правоохранительные органы переориентировались на работу с более серьезными преступлениями.

Как именно они это сделали — мы пока не знаем, но то, что, по статистике, стал увеличиваться средний объем взятки, — это очень хороший знак. Правда, нужно помнить, что об изменении криминальной реальности нам это ничего не говорит: 90% взяток всегда остаются невидимыми в любом государстве.

— Общий рост уровня преступности тоже фиксируется властями. Глава МВД Владимир Колокольцев прошлой весной говорил, что этот процесс «носит объективный характер и связан с социально-экономическим фактором».

— Что это означает в переводе с бюрократического на русский? Ребята, у нас ухудшается экономическая обстановка, будет рост преступности — дайте денег. Одновременно это команда всем нижестоящим структурам: можно немного поднять уровень преступности по тем показателям, которые можно свести к экономике: рост краж например. Насколько я знаю, еще до заявления Колокольцева был послан неформальный сигнал о том, что некоторый рост может быть. Руководитель субъекта говорит об этом своим подчиненным, и те преступления, которые иначе просто не стали бы регистрировать, быстро начинают попадать в статистику.

— Формально расходы бюджета на органы внутренних дел сегодня находятся на минимуме за последние 6 лет. Денег действительно стало меньше?

— Это падение объясняется очень легко. Часть расходных обязательств просто перераспределили по другим статьям и сняли с баланса «Росгвардию» — это 300 тысяч сотрудников, причем более дорогих, чем полицейские: у них военная техника, казарменное положение, более высокие зарплаты. Так что значительного сокращения расходов точно не было, насколько я могу судить, оно составило меньше 10%.

— В начале разговора вы сказали, что, несмотря на отсутствие достоверной статистики, все же видите изменения в криминологической ситуации. Как в этих условиях можно что-то исследовать?

— Бывают ситуации, когда мы видим общий тренд, но не можем его измерить. Есть различные «прокси», с которыми можно работать в социологии преступности. Один из них — это количество ломбардов, мест, где скупают бывшую в употреблении технику, и тому подобных заведений, которые на жаргоне называются «скупками». Эксперты говорят о постоянном падении этого показателя. Это общемировой тренд: уходят квартирные и карманные кражи.

Если 25 лет назад из обычной квартиры можно было вынести золото, деньги, телевизор и другую технику, а потом продать ее по стоимости, сравнимой с номинальной, то сегодня в квартире можно найти в лучшем случае плазму и один ноутбук.

Все деньги — на карточках, планшеты и телефоны хозяева берут с собой, а бытовая техника либо слишком габаритная, либо ее просто невозможно продать на рынке вторичной техники (за последние годы он упал в разы). То есть сегодня получить 10 тысяч рублей с такой кражи — это уже неплохо.

Второй большой тренд — падение уличной преступности. По мнению большинства криминологов, за это мы должны быть благодарны компьютерным играм. Подростковые банды, которые в начале 1990-х годов искали на улице, чем себя занять, сейчас режутся в условные «танчики».

И есть, наконец, краткосрочные тенденции, связанные, например, с экономическим кризисом. Здесь можно опираться на такие показатели, как количество жалоб в школах. Недавно было исследование сотрудников управлений по делам несовершеннолетних, которое показало сильный рост количества профилактических бесед в прошлом году.

Финансовое положение людей ухудшилось, карманных денег у детей стало меньше, и школьники начали забирать какие-то деньги друг у друга.

Это точечные истории, которые что-то нам показывают, но в остальном мы фактически лишены возможности пользоваться таким мощнейшим инструментарием, как официальная криминальная статистика.

— Несмотря на низкий уровень преступности, можно ли назвать современную Россию обществом с высоким уровнем насилия — например по критериям международных индексов?

— Работа с международными индексами требует очень большой аккуратности. В Германии, где, как считается, Уголовный кодекс более или менее сопоставим с нашим, преступность на душу населения выше в 2—2,5 раза. То есть преступлений у нас регистрируют сильно меньше. В Швеции преступность выше в 7 раз — потому, что они считают преступлениями много вещей, которые у нас относятся к административным правонарушениям. Поэтому обычно страны сравнивают по отдельным категориям преступлений.

Про серьезное насилие мы можем говорить: количество всех криминальных смертей считается по миру довольно неплохо. В рейтинге, который был составлен до наших расчетов, Россия была в хорошей компании: среди стран Восточной Европы, в первых 60 странах мира. Когда мы добавили к убийствам такие статьи, как тяжкие телесные повреждения и изнасилование, повлекшие смерть, — мы опустились в нижний квартиль рядом с не очень благополучной Латинской Америкой и Африкой. И это как раз более объективный результат.

Тут важно понимать, что разные преступления характерны для разных культурных сред. В нашем случае важную роль играет северная модель потребления алкоголя, характерная также для таких стран, как Финляндия и Швеция. Это преобладание крепких напитков и редкое потребление алкоголя. Средний немец выпивает равномерно в течение недели, а у нас наблюдается пиковое потребление — микрозапои на 2 дня раз в неделю. Кроме того, существует большая неравномерность по стратификационной пирамиде: есть большие группы очень сильно пьющих людей. По самым радикальным оценкам, 15% населения выпивает в России 85% алкоголя. Большое количество сильно пьющих и создает в этой среде высокий уровень криминального насилия — если мы посмотрим на жертв таких преступлений, то это в основном underclass (низшие классы). И второй фактор, который располагает к тяжким насильственным преступлением, — это довольно высокий уровень социального неравенства в России.

— Такая концентрация преступности в низших слоях общества затрудняет социологические измерения?

— Да, все хорошие опросные компании вывешивают дисклеймер: опросная технология не позволяет вступить в контакт с нижними 5% и верхними 5% населения (по доходам, образованию и так далее). Криминальная активность сильнее всего в нижней группе, но для исследователя они недоступны в принципе: одна половина живет непонятно где, а другая половина просто не будет вам отвечать.

— Часто говорят о низком уровне доверия населения к правоохранительным органам. Как и за счет чего происходит формирование образа полицейского у среднего россиянина?

— Доверие или недоверие возникает там, где есть опыт контакта. В России полиция не заточена на контакт с обычными гражданами, она работает с небольшой маргинальной долей населения. И это глубоко взаимное чувство: «нормальный» гражданин тоже не стремится идти в полицию. Поэтому средний человек представляет полицейских по кино и медийному шуму.

Если кто-нибудь запустит сериал, сравнимый по популярности с «Улицей разбитых фонарей», — это повлияет на репутацию полиции в 10 раз сильнее, чем все усилия МВД.

А эксцесс с Евсюковым запустил в обществе волну истерии, и доверие к органам резко упало. От полиции эти вещи слабо зависят, поэтому такие рейтинги непригодны для выстраивания какой-то политики.

— Но опыта взаимодействия с полицией ведь нет как раз из-за того, что многие жертвы преступлений просто предпочитают не связываться с органами?

Попробуйте провести эксперимент: прийти в отделение в галстуке и в пиджаке и подать заявление о грабеже, а потом повторить эту процедуру в одежде, в которой вы ездите на дачу. Я пробовал: в одном случае заявление приняли практически сразу, в другом — мне пришлось очень долго добиваться своего.

В принципе эта проблема характерна для всех полиций на определенном этапе развития: до 1940—1950-х годов американская полиция работала точно так же, как российская сейчас. Вопрос в том, что мы отстаем от мира на 50 лет. Наша полиция не берет заявления от бедных, плохо пахнущих людей, предпочитает преследовать их и делает все, чтобы эти 3—5% маргиналов не выплескивались в мир «приличных» людей.

сегодня «нормальный» человек в полицию не идет, бедный тоже не идет, идет разве что условная «бабушка» или человек в самой критической ситуации.

— В большинстве развитых стран  проблему избыточной бюрократии решают через децентрализацию органов?

— Россия — практически единственный пример крупной страны с централизованной полицией. В США полиция децентрализована, в Германии и Испании — тоже, в Индии преимущественно децентрализована. Относительно централизована полиция во Франции, но эта страна меньше России по населению почти в 2,5 раза и сильно меньше по площади. Из Парижа вы доберетесь до любой точки Франции за один рабочий день, а в России вам может понадобиться длительный авиаперелет и еще 2 дня на машине.

Конечно, и американская система, где действует около 3000 местных полиций, сегодня далека от идеала. Но есть ощущение, что вместо того, чтобы снижать разрыв и приближаться к одинаковому закону для всех, мы, благодаря неэффективному управлению, двигаемся куда-то в сторону полиции штата Алабама 1920-х годов. Так что через реформу управления российской полиции пройти несомненно придется, иначе однажды она просто перестанет работать.

 

Арнольд Хачатуров, корреспондент «Новой газеты»

 

Присылайте Ваши заметки на наш адрес vitoldyx@gmail.com

Ваш отзыв

Яндекс.Метрика